INFINITIVE AS A SPECIAL GRAMMATICAL CATEGORY IN LANGUAGES OF DIFFERENT SYSTEMS

Full Text

Общеизвестно, что инфинитив занимает совершенно особенное место в грамматической структуре разных языков, хотя эта особенность, насколько нам известно, специально и не обсуждалась, если не считать редких исключений. А.М. Пешковский характеризовал его как «загадочную по своему современному значению категорию глагола, которая в школе называется «неопределенным наклонением» [1. С. 128]. По грамматическому содержанию его обычно включают в глагольную систему в качестве начальной формы, аналогичной форме именительного падежа единственного числа как начальной формы субстантивного класса слов. Однако обсуждать вопрос о том, можно ли считать инфинитив начальной формой для глагольных слов или нет, не принято. Это некая некритически принимаемая традиция-аксиома в грамматиках соответствующих языков. В действительности же дело обстоит намного сложнее. Сложность заключается, в частности, уже в том, что начальная форма имени не может отсутствовать в языках, в которых имеется категория падежа. Инфинитив же, наоборот, зафиксирован не во всех языках, в которых собственно глагол представлен достаточно широко в совокупности его грамматических категорий. Есть языки, которым инфинитив как грамматическая категория или форма не свойствен. К языкам, лишенным инфинитива, относится, например, лезгинский язык среди дагестанских. Отсюда применительно к обсуждаемому вопросу следует хотя бы тот вывод, что инфинитив, не будучи обязательным компонентом грамматической системы языка, не может считаться начальной формой для какого-то, в данном случае для глагольного, класса слов. Поэтому вполне понятно, что в существующей теоретической литературе разных языков место инфинитива среди именных и глагольных классов слов и категорий очерчено далеко неотчетливо. Применительно к хорошо изученным индоевропейским языкам считается доказанным, что по своему происхождению инфинитив - это имя существительное, субстантив, еще в доисторическое время трансформировавшийся в глагол. Переходя в глагол, праинфинитив терял свои именные признаки, включая и склонение, и приобретал глагольные категории вида, залога и наклонения. Как это очевидно по данным тех же современных индоевропейских языков, инфинитив тем не менее сохраняет живую память о своем прошлом, выступая, в частности, в синтаксических функциях всех членов предложения, реально разделенных между именными и глагольными словами, а именно: в роли грамматического подлежащего (Учиться - приятно), грамматического сказуемого (Жениться - перемениться (Посл.)), дополнения (- Я попрошу вас говорить по существу дела! - сухо заметил старичок (Горький. Мать), несогласованного определения (Тоска у него мало-помалу вылилась... в мечту купить себе маленькую усадебку где-нибудь на берегу реки или озера (Чех.), обстоятельства (Так люди (первый каюсь я) от делать нечего друзья (Пушк.)), предиката односоставного инфинитивного предложения (Быть беде!). В качестве соответствия неопределенного наклонения существительному Ф.И. Буслаев ссылался и на то, что «обе эти части речи старинные писатели не затруднялись соединять союзом и как одинаковые члены предложения: Любят все (домашние слуги) властвовать и свою корысть (Всякая всячина)» [2. С. 373]. В подтверждение той же мысли Ф.И. Буслаев ссылается и на данные немецкого и романских языков, в которых «неопределенное наклонение как существительное употребляется с членом и с предлогами и согласуется с прилагательными и местоимениями» [2. С. 373], см. также [1. С. 130]. Более того, в «Словаре лингвистических терминов» Ж. Марузо с учетом, по-видимому, показаний тех же романо-германских языков инфинитив однозначно определяется как «именная форма (выделено нами. - З.Т.), главная функция которой выражает в чистом виде только процесс, обозначаемый глаголом» [3. С. 125-126]. Более убедительным и мотивированным представляется, однако, мнение А.А. Потебни, который, в частности, писал: «Несмотря на то, что в числе защитников совершенной номинальности этой формы (инфинитива. - З.Т.) были знаменитые в языкознании имена (напр., Бопп), в настоящее время можно считать решительно и прочно господствующим мнение, что инфинитив только был некогда именем, но не остался им, или, как говорят иначе, что он есть имя в этимологическом и род глагола в синтаксическом отношении» [4. С. 345]. Таким образом, одними исследователями на основе историко-генетических его характеристик инфинитив включается в состав именных (субстантивных) форм, а другими с учетом его характеристик в современных языках - в состав глагольных форм. Поэтому понятно, почему, определяя место инфинитива в современном русском языке, А.М. Пешковский считал возможным уподобить его то «глаголу, сделавшему один шаг по направлению к существительному», то существительному, не дошедшему на один шаг до глагола» [1. С. 131]. Что же касается места инфинитива в собственно глагольной сфере, то он в силу своей особо выраженной модальности ближе всего, как нам представляется, к наклонениям. Поэтому вполне правомерно уже первые исследователи русского языка квалифицировали его как «неопределенный образ» (Лаврентий Зизаний, 1596) в соответствии с латинским modus infinitivus - неопределенный способ [5. С. 135] или как «неопределенное наклонение» (Мелетий Смотрицкий, 1619) [6. С. 581]. М.В. Ломоносов в «Российской грамматике» называл его «неокончательным наклонением» (1755) [7. С. 106]. Обозначение инфинитива как «неопределенного наклонения», противополагаемого изъявительному и повелительному наклонениям в качестве «прямой формы глагола» (Н.И. Греч), соответствующей именительному падежу имен существительных, стало общей традицией для исследователей грамматики русского языка в XIX веке. В целом, имея в виду процесс становления и развития инфинитива в качестве самобытного языкового феномена, можно предположить, что процесс этот еще не завершился и представлен в разных семьях и группах языков на разных стадиях его истории: в одних - с креном в сторону имени существительного - архаичная ступень (например, романо-германские языки), в других - с креном в сторону промежуточного, синкретичного феномена, но все более сливающегося с сегментом глагольной системы, обслуживающим модальность (например, русский язык и др.), в третьих - с абсолютно преобладающим креном в сторону глагола, глагольных наклонений (например, многие кавказские языки), в четвертых - с креном в сторону утраты, функционально замещаясь сходными и близкими языковыми феноменами (например, некоторые кавказские и другие языки). В упомянутом выше лезгинском языке роль отсутствующего в нем инфинитива частично восполняется масдарной формой - отглагольным субстантивом (ср.: лезг.: къарагъун «вставание»), функционально приближенным к инфинитиву в других языках и обладающим полной парадигмой форм времени индикатива и так называемых косвенных наклонений. О системе наклонений в восточнолезгинских языках см. [8. С. 762-777]. В близкородственном агульском языке представлен как инфинитив того же глагола гъайишас «встать (вставать)», так и масдарные его формы - гъайишив, гъайишиваIл «вставание». Масдарные производные не имеют отношения к модальности. В модальном отношении нейтрален и агульский инфинитив, как, впрочем, и инфинитив во многих других языках, в том числе и в индоевропейских. Отнесенность инфинитива к наклонениям в русском языке обусловливается прежде всего его яркой модальностью, контекстуально актуализирующейся как долженствование, необходимость, неизбежность, а также как категорический императив, адресованный второму лицу (ср.: Молчать!). Поэтому логичнее и адекватнее называть его в русской грамматике не инфинитивом в противопоставлении финитиву (изъявительному наклонению) по древнегреческой традиции, а неопределенным наклонением, как это было принято в русской грамматической традиции до конца XIX века [1. С. 131]. А.М. Пешковский неправ, утверждая, что инфинитив лишен отношения к деятелю, обозначая действие, «оторванное от своего деятеля, действие без всякого намека на деятеля» [1. С. 129-130]: инфинитивные предложения в русском языке, базирующиеся исключительно на инфинитивных формах, без дательного субъекта невозможны, см. подробнее [9. С. 41-59]. Чтобы найти принципиально адекватный ответ на вопрос о месте инфинитива в подсистеме глагольных наклонений, необходимо иметь в виду, что метафизически выявляемые и исчисляемые составляющие концепта «наклонение» в разных языках существенно разнятся по их количеству и содержательной насыщенности, обусловливаемой как историей соответствующих языков, так и этнофилософскими мировоззренческими представлениями их носителей об окружающей их действительности. Так, осмысление материализованных в современном русском языке средств выражения значений традиционно выделяемых в нем четырех наклонений - изъявительного, повелительного, условного и сослагательного предполагает непременное знакомство с историей форм времени глагола, падежных форм местоимений, историей личных и залоговых форм и т.д. Концепт «наклонение» в русской грамматике включает в себя семы 1) лица, 2) времени, 3) залога, 4) модальности, 5) числа, 6) каузативности, 7) воли (императивности), 8) включенности/невключенности в речь лиц, причастных к речевому акту, и др. Чтобы адекватно осмыслить предполагаемые метафизические составляющие сложных языковых категорий, можно исходить в качестве одного из допустимых приемов их анализа и из так называемой «практической парадигмы представления языка» в историко-теоретическом толковании Ю.С. Степанова, под которой имеется в виду философия эгоцентрических свойств, вытекающая из момента связи между языком и говорящим субъектом, представленная в философии языка позднего логического неопозитивизма, см. обзор в [10. С. 65-66]. Таким образом, понятие «наклонение» по данным русского языка - это сложный концепт, который, выражаясь языковыми средствами, дает субъекту речи возможность довести до адресата речи все разносторонние нюансы, оттенки, тонкости, параметры сообщаемого для достижения максимального эффекта в процессе общения. Для выявления способа выражения инфинитивной функции в сопоставительно рассматриваемом лезгинском языке обратимся к двум произвольно взятым глагольным словам вместе с их темпоральными формами, ср.: Кхьин «письмо (писание) - ед. ч., кхьинар - мн. ч., кхьида «напишу (напишет, напишешь, напишут)» - буд. время; кхьизва «пишу, пишем, пишешь, пишет, пишут» - наст. время; кхьена «написал, написали» - прош. время; кхьихь «пиши, пишите» (2 л. пов. накл. ); кхьирай «пусть напишет, пусть напишут» - 3 л. пов. накл; кхьейтIа «если напишу (напишешь, напишет, напишут, напишем)» - форма условного наклонения; Рахун «разговор» - ед. ч., рахунар - мн. ч., рахада «поговорю (поговорит, поговоришь поговорят, поговорим)» - буд. время; рахазва «говорю (говоришь, говорит, говорим, говорите, говорят) - наст. время и т.д. Ср. агульские соответствия приведенным лезгинским словам: лезг. кхьин - агульск. ликIес «писать, написать, лезг. рахун - агульск. гъургъас «говорить, разговаривать». Эти же или близкие значения агульских инфинитивов в лезгинском языке частично выражаются деепричастными формами кхьиз, рахаз, ср.: Физва кхьиз «иду (идем) писать. Чертой, объединяющей агульские инфинитивы и лезгинские деепричастия, выражающие близкие значения, является отсутствие отнесенности к лицу. И в целом наклонения в этих языках за редкими исключениями почти нейтральны по отношению к категории лица, и в этом смысле рассматриваемые кавказские языки полярны русскому языку, в котором категории лица и наклонения тесно взаимодействуют между собой и со структурой предложения в целом [11. С. 48-53]. Связь между категориями лица и наклонения в дагестанских языках, в том числе и в рассматриваемых, выражается не в том, что они влияют на тип предложения, как это имеет место в русском языке, а в том, с какими формами лица соотносительны те или иные формы наклонений. Изъявительное, условное и сослагательное наклонения, как и в русском языке, используются во всех формах лица, повелительное и прохибитив - со вторым и третьим лицами, волюнтатив - только в первом лице. Подытоживая наблюдения над приведенными выше языковыми фактами, заметим, что аналога русского неопределенного наклонения в дагестанских языках, как и во многих других языках, нет, но есть инфинитив, лишенный модальных значений и выполняющий в предложении лишь функцию главным образом обстоятельства цели. Инфинитивные же предложения в русском языке с их модальными возможностями ярко реализовывать субъективную и объективную неизбежность, долженствование и возможность представляют собой такой класс предложений, которые позволяют синтаксически объективировать саму модальность в качестве отдельной и самобытной семантической структуры, небезразличной, по-видимому, и для этнопсихологической и этнофилософской картины мира носителей языка. Эти русские инфинитивные синтаксические конструкции также относятся к числу тех языковых явлений, которые Т.Е. Владимирова, рассматривая некоторые общие проблемы историкогенетического типа в метафизическом аспекте, справедливо считает трудно переводимыми на другие, в частности на западноевропейские, языки по их содержательным и этноментальным характеристикам [12. С. 91]. Мы имеем здесь дело с тем, что наклонения, подобно и другим грамматическим категориям, в разных языках различаются, как справедливо заметил Боас, разными количествами аспектов, выражаемых ими в разных языках, но нельзя при этом пытаться непосредственно оценивать культуру с этих позиций [13. С. 233]. Дело, заметим, не только в количествах аспектов, аккумулируемых в соответствующих категориях, но и в том, на каких обобщениях они строятся изначально, увековечивая этнический опыт познания действительности.

About the authors

Z. K. Tarlanov

All-Russian State University of Justice

51 Onezhskoy Flotilii St, Petrozavodsk, 185034, Republic of Karelia, Russian Federation

References

Supplementary files